Со строчки Николая Гумилева, вынесенной в заголовок этой статьи, для многих начинается знакомство с Абиссинией. А для многих, соответственно, не начинается. И вот их вниманию мы особо хотим предложить эту статью, остальные же могут ее пропустить, если и дальше предпочитают питать романтические иллюзии.

Мы находимся в этой самой Абиссинии, в городе Хараре, и спрашиваем себя, зачем нас сюда занесло. Это не то чтобы туристическое место, мягко говоря, в чем читатель немедленно убедится сам.

Харар считается четвертым по святости городом ислама после Мекки, Медины и Иерусалима. Был он основан мусульманскими выходцами из провинции Тигре и арабскими переселенцами в XI веке. Отсюда в XVI веке безжалостный правитель – имам со сладкозвучным именем Грагн – совершал набеги на христианские царства эфиопов на северо-западе. Сюда под защиту властных эмиров и шестиметровых стен сбегались окрестные мусульмане от карательных экспедиций христиан. В Харар не пускали неверных, и в Европе о нем ходили самые невероятные слухи. А запретное всегда манит. Первым в 1855 году сюда проник переодетый мусульманским купцом английский исследователь Ричард Бартон. В 1880 году, променяв музу на торговлю оружием, в городе поселился на десять лет из своей короткой и беспокойной жизни французский поэт Артюр Рембо. В 1910 году сюда с караваном из Джибути прибыл в этнографическую экспедицию Николай Гумилев. Едете ли вы в Харар из Аддис – Абебы – в порядке нарастающего мазохизма – самолетом, автобусом или поездом, все виды транспорта выгрузят вас в пыльном городке Дире – Дава, знаменитом тем, что через него проходит железная дорога в Джибути, и тем, что там в 30 – е годы писатель Ивлин Во чуть не околел от скуки. То есть следы культурной интервенции тут повсюду. Те, кого жизнь интересует больше литературы, могут посетить местную достопримечательность – лагерь сомалийских беженцев. Но для посещения его требуются крепкие нервы: даже на фоне в целом нищей Эфиопии он потрясает безнадежностью.

Из Дире – Давы по карабкающейся по холмам дороге до Харара идет маршрутка. Мимо деревень, где верблюдов попадается больше, чем людей. Мимо разбитой в гражданских войнах советской техники, которая служит местным ребятишкам детскими площадками. Мимо плантаций, с которых чат вытеснил знаменитый эфиопский кофе: чат более неприхотлив и коммерчески выгоден. Мимо обломков грузовиков, чьи водители жевали чат, чтобы не заснуть, но от эйфории расфокусировались и свалились в кювет. Мимо постов, на которых останавливают и обыскивают идущий вам навстречу транспорт: ищут чат и контрабандную электронику, переправленную на верблюдах из Сомали и Джибути. Иностранцы – вне подозрений, и другие пассажиры с виноватой улыбкой будут вам подкладывать под ноги тюки с листьями чата и коробки с плеерами. В результате все равно это находят, и какая-то часть отбирается под видом таможенного сбора.О приближении к Харару можно узнать по появлению маленьких ярко-голубых «пежо» 45 – летней давности, которые трудятся здесь в качестве такси со времен Французского Сомали. Ездят они по новому городу и снаружи крепостной стены, подвозя пассажиров к пяти ее воротам, потому как в старом городе автомобиль помещается всего лишь на главной улице. Основной транспорт – ослиный. Но вязанки хвороста слишком тяжелы для ослов, поэтому на базар у крепостных ворот Шова их приносят на себе похожие на цыганок женщины из племени оромо. Над базаром высится пятиэтажное здание гостиницы «Белайне». Пока вы пройдете к ней сто метров от автобусного вокзала, торговки, дети, сумасшедшие и вообще все, кому не лень, будут кричать вам: «Фаранджи!»-«Иноземец!». Таким окриком вас будут по всей Эфиопии изводить дети, но в Хараре в это слово добавляется презрение к иноверцам, потому здесь запросто могут и плюнуть. На Гумилева тоже в свое время плевали, он вытирался и писал:

Восемь дней от Харрара я вел караван Сквозь Черчерские дикие горы И седых на деревьях стрелял обезьян, Засыпал средь корней сикоморы.

Остальная Эфиопия относится к Харару предвзято, считая его бастионом мусульманского фанатизма, населенного ленивыми и дикими харарцами. На самом деле харарцам просто не повезло: им выпало жить в окружении рыцарей – абиссинцев, трудолюбивых оромо и высокообразованных арабов Йемена, на фоне которых они, может, и кажутся бездельничающими невеждами. Вероятно, оттого они до сих пор не вступают в браки с другими народами, не разговаривают ни на одном языке, кроме собственного местного диалекта, и вымещают свои ксенофобские чувства на иностранцах, полагая, что их присутствие несет городу несчастья. Но не надо пугаться, если к вам издалека ринется харарец и, брызгая слюной, выскажет свое наболевшее. «Ну, и что он сказал?»спросил я после очередной такой встречи у своего гида Текеле. «О, я не могу произносить вслух такие слова!»смутился он.

Текеле пас меня с моей первой минуты в Хараре. На автовокзале он львом оттеснил конкурентов, выхватил из их жадных рук мою сумку и молча понес ее. Я вынужден был идти за ним, отчасти довольный, что его решительные действия уберегли меня от других приставал. Я сразу сказал, что гид мне не нужен и что платить ему ничего не буду, но его никак было не отвадить, и он всегда оказывался у входа в гостиницу, в какое бы время суток я из нее ни выходил. Поначалу с ним был его приятель Салим. Оба ненавязчиво не отходили от меня ни на шаг, довольствуясь лишь двухразовым питанием за мой счет. Обоим по пятнадцать. Текеле – христианин, Салим – магометанин, и они любят поспорить, чья вера святее. Несмотря на малолетство и ислам, Салим – большой любитель пива, но Текеле не пользовался этим козырем в религиозных прениях, потому что сам балуется чатом. Они прогуливали школу, утверждая, что общение со мной дает гораздо больше, и, конечно, их любимый предмет – история. Салим вызвался показать мне дом, где жил Рембо. «Не Рембо, а Рембрандт!»поправил его Текеле и привел меня в музей Артюра Рембо. Я уже знал, что это был дом индийского купца, в котором снимали про Рембо фильм и который на грант французского посольства отреставрировали в 2000 году. В начале XX века здесь была французская школа, где будущий император Хайле Селассие спрягал неправильные глаголы. От поэта – авантюриста тут не было ничего. Оконные витражи, расписной потолок и точеная балюстрада вполне цивильных и даже сибаритских помещений не вязались с человеком, который несколько раз пересек с грузом ружей Огаденскую пустыню и написал: «Я готов ко всему. Я не боюсь ничего». Эти ружья он потом продал эфиопскому императору Менелику II и таким образом способствовал разгрому итальянской армии в битве при Адуа в 1895 году и тому, что Эфиопия не стала итальянской колонией, если не считать пяти лет оккупации при Муссолини.Все это я рассказал моим провожатым. Они подумали и сказали, что тут есть другой дом Рембо, настоящий, где он на самом деле жил, но место там не туристское. Настоящий дом поэта пребывает в ветхости и запустении, то есть в том зыбком состоянии, которое хорошо питает воображение и исчезает полностью, стоит устроить там музей. Пригнувшись, я вошел внутрь. В полутемноте под низкими потолками почти не шевелились несколько привалившихся к стенам теней. «Сомалийцы»,сказал Текеле. Как и двести лет назад, они пришли в Харар с грузом соли, чтобы обменять ее на чат, и вот уже, видно, обменяли. Чат только сначала вызывает эйфорию и чрезвычайную общительность, а потом заставляет уходить в себя. Увидев меня, один из них сказал что-то вроде: «Смотри – ка, фаранджи!» И вот они уже оживились и приподнялись, чтобы осыпать меня потоком непонятных, но явно нелестных слов.

«Что они говорят?»-«Они спрашивают, за кем из вас будет победа в самом последнем бою»,ответил Текеле. «Это нехороший дом,сказал Салим,лучше мы отведем тебя в традиционный харарский дом и пожуем там чат». Мы пошли на главную площадь Ферес – Магала, где раньше был конский рынок, а теперь там торгуют чатом. То, что там стоит христианская церковь, перестроенная из мечети, показалось мне для мусульманского города странным. «Потому что мечеть построили египтяне, а харарцы их не любили»,сказал Текеле. «Нет, потому что город захватил деспотичный Мене – лик II и, как собака, которая метит свою территорию, прилюдно помочился на мечеть, перед тем как ее разрушить»,возразил ему Салим. Крест над крышей украшало… страусиное яйцо. «Страус бережно к своим яйцам относится, вот и Бог христиан оберегать будет»,объяснил Текеле, на что Салим только закатил глаза.

Чатом торговали узколицые женщины оромо в ярко-оранжевых платьях и платках. Попадались очень фигуристые и не очень смуглые. Рембо жил с одной такой. По толпе ходила сумасшедшая старуха в сшитых вместе мешках из-под гуманитарной помощи и хватала женщин за волосы. Мальчуган канючил купить у него китайские магниты на холодильник, сам, похоже, толком не представляя, что продает. Необъятных размеров торговка, к которой протиснулся Салим, сказала ему, увидев меня: «Купи для фаранджи мой чат, и он никуда отсюда не уедет». Салим сторговал несколько пучков и попросил у меня 90 бырр – столько местные получают за два дня работы. В Йемене чат в пять раз дороже, поэтому из Дире – Давы его на маленьких самолетах возят туда российские и украинские пилоты, отчаявшиеся прожить на армейскую пенсию: чат ценится свежесорванный. У старьевщика мне приглянулся браслет из слоновой кости, который лежал между пустыми жестяными банками и старыми покрышками, но он даже не стал торговаться с неверным: браслет был аулия. Так здешние мусульмане называют любой предмет, в котором поселился дух того или иного святого и который способен творить чудеса во славу Аллаха.

По дороге, рядом с мечетью шейха Аббаса, меня провели по самой узкой улочке Харара, которая называется Магера – Вагери, то есть Аллея Примирения. По ней Бог посылает навстречу друг другу двух поссорившихся, и разминуться они могут, лишь став взаимно учтивыми. Примирению, конечно, сильно повредит, если один толкнет другого в зловонный ручеек из нечистот. Со мной чуть так и не вышло: я на этой улочке чуть не поссорился с овцой, которая мирно обгладывала брошенные кем-то ветки чата и не подумала подвинуться, пребывая в состоянии безмятежного пофигизма. Харар – архитектурный интроверт. Снаружи ничего не увидишь, кроме отбеленных стен. Они петляют, извиваются, но никогда не прерываются. За ними прячутся тенистые дворики и резные фасады в зарослях бугенвилий. За вход в харарский дом взяли денег, половина из которых досталась моим гидам. Внутри на покрытом ковром самом высоком уровне сидел неафриканского вида хозяин – как выяснилось, плод любви итальянского солдата и харарянки. Стен не видно под тарелками и кожаными корзинками, которыми знаменит Харар. Над входом вделаны крючья – на них, как флаг, вывешивают ковры, когда в доме подрастает девушка на выданье. После свадьбы молодожены неделю не выходят из специальной каморки, где кроме кровати ничего нет. Через маленькое оконце им подают еду и питье и забирают отходы жизнедеятельности. «Чтобы молодые ни на что не отвлекались»,пояснил хозяин. На кровати лежала твердая, как камень, кожаная подушечка. «Она помогает в любви, харарцы любят невест пожирнее»,сказал он в ответ на мой вопросительный взгляд. Я не стал уточнять, как именно помогает.

Чат развязал хозяину язык. Он загорелся идеей продать мне страничку из дневника Рембо с подсчетом прибылей от работорговли. Или слоновый бивень по 20 долларов за килограмм. Слоновая кость была местная: с созданием заповедника для слонов в 30 километрах от Харара браконьерам стало легче их отстреливать. От чата хотелось пить, и мать хозяина подала сладкий густой кофе в китайских эмалированных кружках. В голове у меня плыло, как плыл над городом зов на вечернюю молитву. Мои харарцы замолчали, и, когда я собрался уйти, меня никто не удерживал. Над мясным рынком кружили ястребы. Освобожденные от поклажи ослики радостно торопились по домам, расталкивая людей как непослушные школьники. Пользуясь последним часом света, сосредоточенно стрекотали антикварные швейные машинки на улице портных, и черный, как его сырье, сапожник докраивал очередную пару обуви из автомобильных покрышек. С балкона гостиницы я смотрел, как в дымке от жаровен возвращались с работы мужчины – оромо. Они рассекали рыночную толпу – статные, с гребнями в густых волосах, раскинув руки вдоль лежавших поперек плеч мотыг, как будто закованные в кандалы. «Вы идете сегодня кормить гиен?»светским тоном спросил меня утром долговязый француз в вестибюле гостиницы, после того как нам на ресепшене объявили, что воды сегодня не будет. Харарский водопровод испытывал очередную возрастную ломку, а в старом городе канализация вообще была открытого типа. Несколько раз за день там натыкаешься на красочную толпу женщин с желтыми канистрами, осаждающую прицеп – цистерну. Я фотографировал их и думал, что экзотика часто покоится на чьей-то бедности и неустроенности. Воды тем не менее хватает для выстроенной чехами пивоварни в период заигрывания Эфиопии с социализмом. Она удачно расположена на холме над городом, и оттуда хорошо смотреть закат, запивая дивное зрелище жутким пивом «Харар».Не сходить на кормление гиен в Хараре – это как приехать в Москву и отказаться от похода в Большой театр. В то время как везде в Африке популяции диких зверей уменьшаются, харарские гиены великолепно чувствуют себя по ночам в старом городе, копаясь в мусоре, нападая на собак, детей, а то и на засидевшихся до темноты жевателей чата. Но харарцы относятся к гиенам терпимо и подкармливают их, чтобы в засуху гиены не нападали на людей. «Если на твоем пороге умерла гиена, тебе крупно повезло. Выдери ей брови, сплети из них браслет, и будет тебе амулет от дурного глаза»,ввел меня в курс дела Текеле. Видимо, я посмотрел на него выразительно, потому что он добавил: «Ну полежит она на этом пороге денек – другой на солнышке, но потом другие гиены ее съедят и еще порог тебе вылижут!»

С Мулугетой Текеле познакомил меня на мясном рынке. Тот охотно пригласил меня поприсутствовать на гиенском ужине за 15 долларов. «Что так дорого? А со своим мясом прийти можно?»спросил я. Я уже разбирался в местных ценах на мясо. Самым дорогим было верблюжье – три доллара за килограмм. Одна торговка очень уговаривала меня купить, даже отсекла в довесок здоровый шмат жира из горба. Жир был гладкий и белый, как моцарелла. Торговка сидела на кровавом прилавке и ерзала по нему, доставая висевшее на крюках мясо. Рядом стояло кресло – каталка, и я понял, что у нее парализованы ноги. «Верблюжатину жрут мусульмане, а мы предпочитаем козлятину»,сказал Текеле и сплюнул. Я понял, что с гиенского аттракциона кормится немалая часть трудоспособного населения.

«Ну а про русского поэта Гумилева ты слышал?спросил я Текеле, когда мы вынырнули из облака мух, облюбовавших мясной рынок.Он был лично знаком с Тэфери Маконны – ном, будущим императором Хайле Селассие, когда тот был дэджазмачем Харара». Услышав из моих уст слово «дэджазмач», парень просто присел, решив, что я на самом деле какой-то тайный дознаватель и только прикидываюсь глупым «фаранджи». Мне показалось, что некоторое время он обдумывал возможность сбежать, но потом мудрый юноша просто решил ограничиться добавлением почтительных интонаций в голос. Он привел меня к какому-то двухэтажному деревянному дому, чьи лучшие годы явно остались позади. Внутри, скрестив ноги в дымке от благовоний, сидел человек. Он мутно посмотрел на меня и выговорил зелеными губами: «Я лечу все болезни с помощью Аллаха и лекарств». Текеле сказал, что Тэфери Маконнын жил в этом доме и даже провел тут свой медовый месяц, а сейчас передо мной новый хозяин – народный целитель шейх Хаджи Бушма. Значит, в этом доме бывал Гумилев! Про него он написал, что тот «напоминал не очень хорошую дачу где-нибудь в Парголове или Териоках», и в этом дворе он сделал свои первые фотографии будущего губернатора, прозванного впоследствии «абиссинским львом». По моему довольному виду Текеле догадался, что культурная программа завершилась успешно. Ночной Харар далек от сказочного города из «Тысячи и одной ночи»: на улицах темно, в каждой бездомной шавке видится гиена, а в каждом прохожем – грабитель. «ЮНЕСКО дало денег но фонари, но люди их поразбивали. Им больше нравится, когда темно»,сказал Текеле.

Он шел рядом, но, когда из-под арки вынырнули и преградили нам путь две долговязые фигуры, я приготовился к худшему. После короткого диалога, когда мне уже показалось, что в лучших традициях рабовладельческого прошлого Харара Текеле набивает цену за богатенького «фаранджи», он повернулся ко мне: «Спрашивают, кто круче – Эминем или Майкл Джексон?» Я подумал, а потом сказал, что, наверное, Эминем. Один из парней с ликующими возгласами принялся жать мне руку, а другой зарычал от досады. Но на званый ужин с гиенами нас пропустили.

Стол под звездным небом был накрыт. Жались друг к другу туристы. В темноте поблескивали недобрые глаза хищников. На Мулугетины крики их сбежалось штук шесть. Тявкая и приседая своими низкими пятнистыми задами на ходу, гиены приблизились к нему на расстояние вытянутой руки. «Я обращаюсь к каждой по имени»,важно сказал он и достал из корзинки кусок мяса. С кривыми ухмылками гиены начали ходить вокруг него кругами, пока одна не выхватила кусок из его руки. Отбежав в сторону, она громко счавкала добычу. Потом Мулугета взял мясо в зубы, гиены вырывали его изо рта, и в какой-то момент стало непонятно, кто кого кормит. Дальше было предложено поучаствовать присутствующим. «Гиены трусливые, пока не почуют твой страх»,шепнул он. Я протянул мясо гиене, она оскалила серьезные клыки и, клацнув ими, выхватила кусок. Конечно, я боялся. Но я старательно убеждал себя, что животные не кусают руку, которая их кормит. Даже если это гнусные гиены и даже если это рука презренного «фаранджи».